Кодовая модель

Кодовая модель описывает коммуникацию правильно, но очень неполно. Имея универсальный характер, она соответствует коммуникации в самых различных системах, – биологических, социальных, технических, поэтому её используют как базовую, но она не учитывает специфики человеческого общения – общения между людьми.

Чтобы было легче понять специфику человеческого общения и преодолеть ограниченность кодовой модели (это необходимо нам для уточнения представлений о культуре речи), рассмотрим в качестве конкретного коммуникативного материала несколько вариантов диалога матери с дочерью-студенткой в то время, когда последняя собирается холодным зимним утром выйти из дома.

(1) Мать смотрит на термометр за окном и говорит: «Сегодня  минус десять. Слышишь?» – «Да, – отвечает дочь, – слышу: сегодня минус десять».

Ситуация этого диалога легко описывается кодовой моделью: мать отправила сообщение, закодированное звуковым сигналом, дочь его получила, декодировала и повторила сообщение в подтверждение того, что оно принято ею правильно.

Вторая коммуникативная ситуация гораздо сложнее:

(2) Мать: Сегодня  минус десять!

Дочь:   Мама, никто еще не ходит в шапках!

               Мать:   Ну и что?! Поэтому ты должна простудиться?

В данном случае дочь не только декодировала сигнал, приняла сообщение, но еще и правильно поняла не выраженное в сообщении намерение матери: поняла, зачем та сообщает ей о морозе на улице. И ответила дочь, как мы видим, не столько на само сообщение, сколько на понятое ею намерение матери сделать так, чтобы она оделась теплее, хотя знаки сообщения, принятого дочерью, сведений о намерении матери сами по себе не несли.

Понять – это значит найти те отношения (связи) между сообщением и ситуацией общения, которые с точки зрения автора высказывания делают это высказывание целесообразным, оправданным в данных конкретных условиях. Трудно понять речь, не посмотрев  на нее с позиции ее автора. Недаром один из крупнейших русских филологов М.М. Бахтин (1895 –1975) писал, что «при понимании два сознания, два субъекта», и добавлял: «Понимание всегда в какой-то мере диалогично».

Таким образом, понимание не сводится к правильному опознанию сигналов и определению их значений; о понимании можно говорить лишь тогда, когда улавливается и  смысл сообщения, т. е. оправданность его использования в данных условиях. Недаром, имея в виду разумные основания чего-либо, мы говорим: В чем смысл того-то и того-то? Есть ли смысл делать то-то или то-то?

Базовый   вариант    кодовой   модели,   рассмотренной  выше,  такого  сложного  коммуникативного  действия,  как  понимание, не учитывает.

Почему, однако, приведенный диалог понятен нам с вами? Потому что в нашу коммуникативную компетенцию входит знание о том, что реплики диалога должны быть связаны одна с другой и с ситуацией в целом (высказывания «ни к селу, ни к городу» чрезвычайно редки), что чисто формально эта связь не всегда выражена, но в большинстве случаев о ней можно догадаться, так как наш партнер по общению в прямом смысле слова сотрудничает с нами и говорит (или пишет) с расчетом на то, что мы тоже способны к кооперативному общению. И мы ищем связь, делающую ответную реплику дочери целесообразной, коммуникативно оправданной, осмысленной. Мы знаем о существовании моды ходить зимой без головных уборов; знаем, что эта мода распространена именно среди молодежи, но волнует родителей, которым свойственно, как мы опять-таки знаем, беспокоиться о здоровье детей; мы знаем, что ссылка на то, что «никто» чего-то не делает, часто выражает желание говорящих не отличаться от других. И так далее. Именно знания помогают нам понять связь между репликами матери и дочери. По-видимому, они же помогают матери с дочерью хорошо понимать друг друга.

Из этого следует, что кодовую модель, во-первых, полезно усилить за счет включения в неё узлов, представляющих знания, т. е. превратить ее в модель когнитивную (когнитивный – ‛связанный со знанием, мышлением’. Ср.: нем. Kognitiv, фр. cognitif). Интересный вариант такой модели представлен в работах американской исследовательницы О. Йокаяма, которая различает: 1) индивидуальные знания каждого из участников общения, 2) совпадающие (пересекающиеся) части знаний автора речи и адресата (без такого совпадения взаимопонимание вообще невозможно), 3) актуализированные, т. е. находящиеся в данный момент в центре внимания, части этих знаний, необходимые для правильной ориентации в текущем общении. Целенаправленно влияя на состав и строение этих участков знаний, участники коммуникации управляют процессами взаимопонимания. Какие знания дают возможность матери и дочери понять друг друга в приведенном диалоге, мы только что определили.

Во-вторых, поскольку человеческое поведение в норме целенаправленно, реализует определенные намерения, то кодовую модель нужно развить и в сторону учета в ней мотивов коммуникативного поведения, целей, т. е. планируемых результатов, и оценки реальных результатов (они далеко не всегда совпадают с планируемыми). Это путь к построению  функциональной  модели общения. По нему наука продвинулась достаточно далеко. Глубоко разработанными вариантами функциональной модели коммуникации являются, например, теория речевой деятельности и теория речевых актов.

Другие возможности уточнения модели общения подсказывает третья ситуация:

 (3) Дочь надевает шубку и берет в руки сумку. Мать смотрит на термометр, видит, что он показывает -10°, начинает волноваться, но, зная по опыту, что дочь все равно не послушается её, молча отходит от окна и старается не смотреть, как дочь одевается.

Дочь: Ну, не волнуйся! Не замерзну! Давай поцелую!

Третья ситуация близка ко второй, но отличается от неё тем, что мать, посмотрев на термометр, вообще ничего не произнесла, т. е. не отправила никакого речевого сообщения. Более того, она старалась ничем не выдать своего беспокойства. И все же коммуникация имела место, дочь поняла состояние матери, поняла, о чем мать хотела бы сказать ей, поняла конкретную коммуникативную потребность матери и ответила на неё.

Прочесть волнение по выражению лица близкого человека  не очень трудно. Кроме того, как и каждый из нас, дочь хорошо представляет себе, что чаще всего говорится в том или ином случае. Она уходит  –  в этой ситуации обычно её спрашивают, когда её ждать обратно, дают какие-то поручения, советуют быть осторожной, желают успехов, прощаются с ней, наконец. На этот раз мать не совершает обычных при расставании коммуникативных действий, и это настораживает, требует объяснения. Тема шапки, по-видимому, тоже не однажды обсуждалась перед тем, как дочь выходила в мороз из дома, т. е. уже представлена в контексте разговоров матери с дочерью. Таким образом, вид напряженного лица матери после ее взгляда на термометр оставляет так мало вариантов истолкования ситуации, что дочь даже не задает матери вопросов, а сразу начинает успокаивать её.

В том, что второй и третий примеры рисуют типичные, обычные в жизни коммуникативные ситуации, едва ли возникнут сомнения. Если же мы снова перечитаем пример (1), то, скорее всего, именно он покажется теперь несколько искусственным. Это легко объяснимо: наше общение редко ограничивается лишь передачей и приемом сообщений, а первый диалог соответствует именно таким коммуникативным действиям.  Чтобы пример (1) выглядел естественнее, т. е. получил жизненное оправдание, придётся придумать для него какую-нибудь специальную ситуацию. Например, дочь играет роль ретранслятора, ей поручено передать кому-то, какую температуру показывал термометр утром за окном её квартиры. Или (почти то же самое): под диктовку матери дочь ведет ежедневные записи утренней температуры. В таких ситуациях по-настоящему  понимать высказывания матери нет необходимости, и это делает первый диалог естественным.

Но вернемся к третьему примеру.  Во-первых, он заставляет нас обратить внимание на то, как тесно переплетаются, а порой и соединяются в одно целое речевые и неречевые элементы ситуации общения. Их связь, взаимодействие, несомненно, должны быть представлены в усовершенствованной модели человеческой коммуникации. Для развития модели в этом направлении многое сделано И.Н. Гореловым.

Во-вторых, понимание опирается, как мы видим, на имеющиеся у каждого говорящего (но, конечно, не у всех в равной мере точные) представления о вероятности тех или иных коммуникативных поступков, тех или иных речевых действий вообще и в конкретной ситуации в частности. Вероятностный аспект теории коммуникации глубоко разрабатывался уже одним из ее основателей К. Шенноном, он продолжает активно исследоваться  психолингвистами, специалистами в области вычислительной лингвистики и искусственного интеллекта.

В-третьих, пример демонстрирует, что в человеческом общении передаваемые последовательности знаков, «сообщения», могут быть правильно осмыслены лишь в составе текста как целого, с учетом присущих ему свойств и закономерностей: цельности текста, связности, его коммуникативного типа, или регистра (см. раздел III, гл. 1). Однако и сами тексты, даже будучи цельными, законченными, получают смысл только в соотнесении с конкретными ситуациями их использования. Перечитаем написанную в 1901 г. «Песню о Буревестнике» А.М. Горького. В ее тексте, конечно, нет прямых призывов к восстанию, революции. Но, как мы знаем, именно так воспринималось это произведение  в определенной социальной и политической обстановке. И это не было тогда ошибкой, ведь текст живет только в текущей ситуации общения, взаимодействуя с тем, кто его произносит или пишет, с теми, кто его слушает или читает, с их знаниями, состояниями, намерениями.

 

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector