О борьбе с экстремизмом

Всё нижеизложенное — сугубое ИМХО. И — извините — некоторые общеупотребительные мифы и благоглупости я здесь попробую проигнорировать, написав так, «как если бы их не было».

Так уж сложилось, что разного рода «борьба с экстремизмом, расизмом, фашизмом и ксенофобией» у нас традиционно является занятием, которое, как правило, не очень хорошо пахнет. Сегодня, например, на рабочей группе ОП был распространён проект предполагаемого заявления по поводу дела Копцева, за авторством Берл Лазара. Там предлагается, в частности, «в связи с событиями» потребовать «ограничить распространение экстремистской литературы», «ввести законодательное регулирование интернета», а также «обезвредить» не только «экстремистских молодчиков и их главарей», но и их «идеологов и подстрекателей». Это вам не говнопиар вроде «темника», хлеще всё.

Фактически, что пытается сделать Лазар? Он продаёт кровь своих единоверцев за роль и позицию в государственном репрессивном механизме, пытаясь предложить себя в качестве его «наводящей головки». Причём он играет из сильной позиции. Ударить его по рукам — значит, подпасть под международную машину «антифашистского» агитпропа, раскручивающую миф об идущей невиданными темпами фашизации России. Пойти у него на поводу — значит, сдать многие существующие сегодня права и свободы и на втором ходу подпасть под ту же самую машину.

Раввин действует по-европейски: как сторона гражданского противостояния, он требует десять рублей, чтобы получить рубль (имея в виду, что кроме него есть ещё пяток других противопоставленных ему гражданских сил, которые и самортизируют его). Но амортизировать и противопоставляться некому: профрусские маргинальны и вдобавок легко ведутся на провокации, конфессии блюдут по поводу друг друга вечный нейтралитет, а правозащитники с машинерией профессионального еврейства предпочитают не связываться — себе дороже выйдет. Строго говоря, у нас их и нет — таких правозащитников, которые умели бы защищать права от кого-то ещё, кроме Государства, Великого и Ужасного; почему-то считается, что оно обладает монополией на нарушение прав.

А такие меры, которые предлагает Лазар, есть безусловная претензия на нарушение и ограничение разного рода прав — в первую очередь, права на свободу информации. И они должны быть как следует мотивированы. То есть раввин, конечно, формально в своём праве: у него единоверцев порезали и он не хочет, чтобы это спускали. Но мы-то не раввины, и у нас, кроме естественного сочувствия к пострадавшим людям и возмущения против идеи резать кого-либо ножиком (на любых «идеологических» основаниях), есть и другие мотивы. Например, желание сохранить тот уровень свободы мнений и информации, который сегодня существует в нашем обществе. Но как это сделать, если мы при этом и в самом не хотим, чтобы кто-либо пытался устраивать резню в синагогах?

На самом деле это образцовая, общемировая сегодня дилемма. Как порядок может защитить свободу, когда именно её пытаются представить как источник угроз порядку? Терроризм ведь тоже плох не только тем, что террористы кого-то убивают. Но и тем, что потом кто-то пользуется терактом в своих политических целях, использует его как рычаг, посредством которого ломаются даже сильные и устойчивые политсистемы (заодно тем самым и многократно капитализируя сам теракт). И далеко не всегда этот «кто-то» находится среди противников «режима»: он точно так же может сидеть и внутри самого «режима». Как защитить систему — а главное, её основные ценности — от такого вот непрямого, «вторичного» терроризма? Кстати, провокация вроде копцевской — это тот же терроризм, даже по стилистике напоминающий взрывы шахидок в Тушино, и мне странно, что об этом никто до сих пор не написал. И как со всяким терроризмом, далеко не всегда понятно, кто и где на самом деле его «идеологи», «вдохновители», а главное — бенефициары.

Важно понимать такую нудную вещь, что террористическая атака, в той же мере, как и на физические объекты, есть атака на ценности. И они — тоже подлежат защите. Пытаясь защитить только людей и жертвуя ради этого своими ценностями, социум совершает самоубийство — а значит, в какой-то перспективе и задача защиты людей становится невыполнимой. Понимая это, внутренне понимаешь и то, почему чуть что запускается эта туповатая кампания «официозного антифашизма»: это нерефлексивная, неосознанная попытка системы выстроить какую-то защиту вокруг того, что она считает ценностным полем. Того, что в этой попытке система сама становится объектом манипуляций, она не видит; а все остальные с удовольствием помогают ей в этом невИдении.

Тут самое интересное — разобраться в этих кажимостях. У нас странно всё в этом смысле устроено: мы только по факту понимаем, что у нас есть ценности — только в тот момент, когда они оказываются атакованными. Без этой атаки мы как будто не догадываемся об их существовании, считаем их чем-то само собой разумеющимся, как воду и воздух. Впрочем, и то, и другое мы тоже смогли осознать как нечто ценное только тогда, когда возникла зримая угроза потери (или, во всяком случае, дефицита).

Является ли ценностью наше слабенькое, полуживое социальное единство? Да, в той мере, в которой оно в потенциале способно стать нацией.

Почему нетерпимы (с точки зрения системы) любые этнонационализмы? Потому что они рассматриваются как попытка построить «вторую» нацию внутри этого единства. Почему наиболее нетерпимы попытки институализации этнонационализма большинства? Мне кажется, это — приобретённый истинкт, появляющийся в системе после смуты — в нашем случае после 90-91 года, когда «большой» (РФ) и «маленькие» (окраинные национализмы вроде прибалтийского или грузинского), сыграв в разводку «два на одного», разрушили предыдущее, советское единство (грубо говоря, не было бы «ельцина» — не отпустили бы «прибалтов», а не было бы «прибалтов» — не смог бы победить «ельцин»).

Разумеется, «русская тема» воспринимается как попытка повторить этот сценарий на новом витке. И, думаю, многие на это даже сделали ставку, в т.ч. и в «интеллектуальной тусовке»: понимая, что им не светит в «большой России», они внутренне готовы распилить её на куски, чтобы стать в одном из кусков тем, чем они не могут стать в большой России. Всего-то делов: переименовать какую-нибудь Самарскую область в Самарию, а её жителей (угнетаемых, разумеется, москалями кровавым чекистским режимом) объявить потомками древних самаритян, о которых ещё Матфей с Лукой писали. Пример киевских коллег — он ведь заразительный… Филарет Денисенко, долгие годы второе лицо нашего Синода, всю жизнь мечтал стать патриархом всея Руси, всё было на мази; но когда его практически случайно прокатили на Соборе в 90-м, избрав Алексия, он вдруг стал большим украинофилом, ушёл в раскол и создал киевский патриархат. После чего сделал себе точно такую же митру, как у Алексия, и титул свой сделал таким: «Патриарх Киевский и всея Руси-Украины». Русь и нерусь, ага.

Именно это есть та главная угроза, которую видит перед собой режим — и, что характерно, даже и вполне сознательно (во всяком случае, с момента прошлогоднего медведевского интервью «Эксперту» даже и артикулированно). Единство страны — не только на уровне территории, но и на уровне социума — есть и ценность, и тем самым объект защиты; все, в ком видится угроза этому единству — объявляются врагами. Поэтому русское государство (причём при молчаливом, интуитивно мотивированном одобрении русского большинства) всегда будет прессовать т.н. «русский национализм», видя в нём даже бОльшую угрозу, чем в любом «нерусском». Как оно, впрочем, и делало почти всегда в своей истории.

А «русский национализм», тем временем, неизбежно будет воспроизводиться вновь и вновь, как способ актуализации протеста в первую очередь. В нём всегда будет много социального протеста (особенно чем больше будет успешных и особенно «асоциально успешных» меньшинств); в нём всегда будет разворачиваться и находить себя часть контрэлиты, он всегда будет присутствовать как инструмент давления на власть (в т.ч. иногда и внешнего). Беда, если его не станет! Но мне почему-то кажется, что он никуда не денется, что это институт, без которого у нас никогда не бывает. Это как евреи, можно сказать; в каком-то смысле они (профрусские) и есть наши «жидовствующие». И потому хорошо понимают друг друга с раввином Берл Лазаром. На языке жестов, можно сказать.

Но власть не имеет права идти на поводу у меньшинств — будь то хасиды или профрусские. Ей, в её же собственной логике, нужно удерживать целостное. В этом смысле попытки Лазара стать цензором и отлавливать повсюду «идеологов» и «подстрекателей» едва ли не столь же опасны, сколь и нападение Копцева на синагогу: и в том, и в другом случае это удар по общим ценностям русского мира, благодаря которым мы только и можем уживаться, будучи разными. И свобода мысли и слова, свобода частного мнения и частного высказывания, что бы кто ни «считал» и не «думал» себе по этому поводу, является одной из наиважнейших среди них.

А что делать? Если бы я был профрусским, я бы не ваял «темники» в порядке «превентивного контрудара», а предложил бы, например, в этой ситуации волонтёрскую охрану российским синагогам. Во избежание и дальнейшее недопущение, разумеется. Но ведь мало того что так не умеют, ещё и актива ж не хватит.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector