Это сладкое слово

Власть — штука довольно сладкая. С одной стороны. С другой — горькая, но об этом мало кто задумывается, посему мало кто это понимает, поэтому и я этой стороны власти не коснусь. Поговорим о ее сладости.

Сладость власти состоит из двух компонентов. Первый — это возможность принять собственное решение, обязательное к исполнению десятком, сотней, тысячей, миллионом, наконец, сотней миллионов человек. Даже один человек, даже за один день исполнения твоего решения уже может сделать что-то полезное, допустим, табуретку, и она будет служить людям много лет. А вы в состоянии себе представить, сколько полезного может сделать 100 миллионов человек, да еще и лет за 10?! И в этом полезном, сделанном миллионами, главным является твой ум — твое решение. Сладость власти по этой причине — это сладость Бога. Бог ведь не для себя работал, а для людей, и за шесть дней создал мир, посмотрел на дело рук своих и понял, что получилось хорошо! Люди, никогда не творившие, этой сладости не поймут, но тогда хотя бы пусть поверят, что есть такая сладость, им недоступная.

Доступно им другое. Власть дает выход к материальным благам общества, грубо говоря, к  бюджетным деньгам. А деньги общества можно обратить и себе на пользу. Но как? Если творчество безгранично в своем приложении, то материальные блага очень убоги — их можно превратить только в барахло или еще в женщин, да и то только в тех, которым ценно барахло. Таким образом, вторая сладость власти — это всего-навсего сладость барахла. Но существует очень много людей и, что обидно, порою очень неглупых, которые не видят иной сладости власти: сладость барахла, а не сладость творчества является целью их карьеры.

Как всегда и как в любом сообществе, в сообществе власть имущих имеются два полюса, на каждом из которых людей очень мало: на одном группка фанатов творчества, на другом группка фанатов барахла. И огромная толпа управленцев, которая ни то, ни сё, или, по-другому говоря, им и то, и сё достаточно сладко. Итак, во власть идут два полюса: один — творить другой — воровать, и огромная толпа, которая смотрит на тот полюс, который сегодня задает тон. Если тон задает творец, то толпа управленцев старается быть похожей на него, если вор, то и толпа управленцев стремится украсть не намного меньше, чем он.

В старом, хорошо настроенном государстве воровать нелегко — слишком много контролеров, которым достаточно барахла в виде зарплаты, слишком много отработанных инструкций и правил. А вот во время революции ворам раздолье и они, вместе с фанатами творчества, бросаются во власть. В результате толпа управленцев раздваивается и физически, и внутренне: все понимают, что народ содержит их во власти для творчества, но у значительной части толпы управленцев зудит мысль — ну почему этот вон уже сколько украл, а я еще так мало? И потом многие удивляются, в связи с чем это в 1937 году одни революционеры перестреляли других, не  менее пламенных революционеров? Революционерами-то они были искренними, и в гражданскую войну могли сражаться отчаянно и те, и те, понимая, что если они вместе не победят, то белые их на фонарях развесят, но фанатами-то многие из них были не творчества, а барахла и революцию делали не во имя счастья народа, а во имя личного барахла. Победили. И одни занялись творчеством, а другие — барахлом.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector