Красноармейск — город русского сопротивления

Красноармейск — тихий и неприметный городок, куда ведёт одна автомобильная дорога и одна железнодорожная ветка, но откуда не выходит никаких дорог. Туда можно попасть из Пушкино, районного центра Московской области, сев на 21 автобус и доехав до конечной остановки с провинциальным названием «Площадь». Либо можно сесть на 317 автобус, следующий от станции метро «ВДНХ» в Москве до той же самой площади. Таким этот городок был двадцать лет назад, когда я впервые мог осознать своё существование в этом мире. Таким он остался до сих пор…

Судьба распорядилась так, что вокруг текстильной фабрики, построенной ещё в позапрошлом веке, вырос город, на полигонах которого проводились испытания нового оружия. Природа распорядилась так, что город оказался разделённым на две части небольшой рекой Воря. Это и стало причиной той самобытной культуры, которая сложилась в Красноармейске.

Я помню, что в восьмидесятых годах город вообще считался закрытым — там жили и трудились учёные и инженеры, исследующие новые виды оружия, модифицирующие старые. Я помню, как маленьким мальчиком вместе со своим двоюродным братом мы пытались пробраться на засекреченные заводы и предприятия, чувствуя себя шпионами — но это были всего лишь игры. Тогда в город было невозможно въехать на поселение просто так, по своему собственному желанию. И тогда в Красноармейске жил всего лишь один выходец из южных республик СССР — мой дед, Ходжаев Хабибула Мумадалиевич (в миру — дед Михаил). Это был полностью обрусевший представитель неизвестного малого народа, чей дед в свою очередь пришёл из Тибета и осел в Ферганской долине. Я думаю, что мой дед в большей степени был узбеком, хотя, сколько я его не расспрашивал, он никогда чётко и ясно об этом не рассказывал. Да и язык он знал только русский.

Жители Красноармейска моего деда уважали — он был одним из ветеранов Великой Отечественной Войны, после которой посвятил себя обустройству родного города. Сколько клумб и деревьев было посажено дедом, я уже не сосчитаю. Жизнь текла размеренно и неторопливо. Я с ностальгией вспоминаю свои каникулы, когда отдыхал в Красноармейске у бабушки с дедушкой (в школьные годы я жил уже в Москве). Город был тихим и спокойным, практически у каждой семьи был свой земельный надел с домиком, который находился либо прямо в черте города, либо в какой-нибудь деревеньке на окраине. Люди трудились и жили как в большой деревне (тогда население Красноармейска составляло около сорока тысяч человек) — все сразу узнавали о любых событиях, произошедших в городе.

Развал СССР застал жителей врасплох. Никто сразу не смог перестроиться на новый лад. Город, живший исключительно на средства ВПК, стал вымирать. Люди уезжали на заработки в столицу, либо тихо уходили из жизни. В середине девяностых я поражался всем метаморфозам, произошедшим как с самим Красноармейском, так и с его жителями. Если я вспоминал своё детство каким-то светлым, весёлым, то тогда я видел лишь скорбь и печаль. В глазах людей была безысходность. Моя бабушка жила лишь тем, что выращивала на своём приусадебном участке, благо дерьмократы не смогли отобрать у людей их землю. Мой дед не дожил до губительных реформ, но я помню, что ещё во времена президентства Горбачёва, сидя со мной за шахматной доской, дедушка говорил мне, что этот гадёныш во власти устроит всем нам сладкую жизнь. Но дед не увидел, как сбылось его пророчество…

Красноармейск вымирал, как вымирали наукограды по всей России. Я не могу точно сказать, сколько жителей оставалось в нём, но в какой-то момент казалось, что жизнь стала налаживаться. Стали вновь открываться детские сады, учителя вернулись в классы, военные предприятия перестроились на выпуск мирной продукции. Я видел, что постепенно в глазах жителей появляется новое чувство, которое замещает былую безысходность. Это была радость новой жизни. Может быть…

Но тучи постепенно сгущались. Моя бабушка рассказала мне однажды, что боится выходить вечером на улицу. Причиной тому стала выросшая в разы преступность. Если в советские времена убийство в городе казалось чем-то неслыханным, а единственным нарушителем спокойствия была молодёжь, которая в молодецкой забаве сходилась район на район в кулачных боях (я сам участвовал в таких развлечениях — там никогда не использовалось какое-либо оружие), то теперь грабежи и убийства с применением оружия если не стали повседневностью, то не вызывали удивления. Двоюродный брат разъяснил мне причину этого — в город сотнями начали прибывать чурки, в основном выходцы с Кавказа.

Сначала я не поверил, но потом, руководствуясь пословицей «доверяй, но проверяй», решил самостоятельно исследовать вопрос. Я расспрашивал родственников, ходил по улицам. Всё подтверждалось. Люди боялись, но ничего не могли поделать. Площадь, на которую автобусы привозят людей, всегда использовалась для торговли. С давних времён старушки продавали на ней выращенные на своих участках цветы, кабачки, картошку. Сейчас площадь оккупирована чурками, которые приехали в город и занялись своим традиционным ремеслом, оттеснив русских бабушек, которые перебиваются с воды на хлеб на свои нищенские пенсии.

Я не мог вспомнить, видел ли я какого-нибудь чурку в детстве, но, приехав на днях в Красноармейск, я стал обращать внимание на встречающихся мне прохожих. Если раньше я видел только светлые славянские лица, то теперь нет-нет, да и встречался представитель горячих народов. Может быть один из десяти, может и того меньше, но концентрация определённо возрасла.

Если раньше многие жители держали двери своих квартир открытыми, то теперь на каждом подъезде установлен домофон, а большинство дверей в домах стали металлическими. Если раньше невозможно было сходить в магазин, не встретив кого-нибудь из знакомых, то теперь город наводнился инородцами. Если раньше мой папенька, приезжающий на новой «восьмёрке», казался жителям преуспевающим гостем из столицы, то теперь навороченные иномарки с инородческим элементом за рулём никого не удивляют, но заставляют крепче стискивать зубы в бессильной злобе.

Я не знаю, кто открыл ворота города чуркам, но я знаю точно, что они пришли в чужой монастырь со своим уставом. Это показывают и посление события, коим посвятили столько выпусков русофобские СМИ, осуждающие проявления национализма. Но ведь даже представитель администрации города, выступавший по тель-авидению, не скрывал, что симпатизирует жителям, вышедшим на митинг. И я понимаю его — он такой же русский человек, который видит, во что превращается его родной город.

Я боюсь, что у режима хватит наглости объявить город особой зоной и ввести комендантский час. После того, что режим сделал в 1993 году, у него хватит наглости ввести в город танки. У режима хватит наглости применить пресловутый закон о противодействии экстремизму. И тогда в очередной раз по наущению инородцев русские будут убивать русских во благо чурок, выгоняющих бабушек с рынка, скупающих практически бесплатное жильё и перевозящих в русский город свою многочисленную родню, которая поселится иждивенцем на шее русского народа.

Моя душа радуется тому, что я родился в городе, который ныне стал одним из первых источников сопротивления чудовищному русофобскому режиму, опутавшему, словно спрут, тело великого народа, заставляя его находиться в сомнамбулической дрёме. Я верю, что из таких искорок скоро зажжётся великое пламя очищения, и вся мразь будет удалена, как удаляют прогнивший до основания зуб. И теперь я с гордостью буду предъявлять свой паспорт ещё советского образца, где местом рождения значится город Красноармейск Пушкинского района Московской области, а в графе национальность чётко прописано — РУССКИЙ.

Слава святой Руси! Слава Русскому народу!

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector